Уважаемые гости, дорогие коллеги!
2025 год стал для Центральной Азии не просто очередным годом. Это был рубежный период, когда наш регион в политическом смысле закрыл одну из самых сложных глав своей постсоветской истории.
Представьте себе: ещё совсем недавно, в 2017 году, нынешний уровень открытости было трудно даже вообразить. Границы в значительной степени оставались закрытыми, прямых авиарейсов было мало, а даже короткие поездки зачастую требовали долгих объездных маршрутов.
Исходя из моего собственного опыта работы в МИД, показательный пример произошёл в 2015 году во время первой министерской встречи в формате C5+1 с участием Соединённых Штатов, которая проходила в Самарканде. Тогдашний министр иностранных дел Таджикистана хотел въехать в Узбекистан напрямую из расположенного неподалёку Пенджикента. Таджикская сторона даже обратилась к Госдепартаменту США с просьбой содействовать решению этого вопроса, однако пункт пропуска оставался закрытым, и в итоге ему пришлось ехать через Ташкент. Даже дипломатия высокого уровня тогда была ограничена фрагментированной связанностью. В более широком смысле этот эпизод показал, что в тот период мы всё ещё пытались решать некоторые собственные региональные проблемы через третьи стороны, а не напрямую друг с другом.
Контраст с сегодняшним днём разителен. Перелёт между Ташкентом и Душанбе, который раньше занимал значительную часть дня с учётом сложной логистики, сегодня занимает меньше часа.
На протяжении многих лет значительная часть нашей региональной дипломатии была сосредоточена на урегулировании двусторонних вопросов. Эта работа была необходимой. Без неё невозможно было бы построить что-либо более масштабное. И символично, что этот переход происходит в год, когда все страны Центральной Азии отмечают 35-летие своей независимости.
Исторические Худжандские договорённости, достигнутые в прошлом году, подтвердили, что Центральная Азия больше не определяется проблемами вчерашнего дня. Регион начинает определять себя амбициями завтрашнего дня. В этом смысле 2026 год вполне может открыть новую страницу регионального сотрудничества.
Сегодня ни одна страна Центральной Азии не находится в состоянии активного противостояния с другой. Политический климат стал более стабильным, более кооперативным и более ориентированным на будущее, чем когда-либо за последние десятилетия.
Однако этот прогресс меняет и сам характер задач, стоящих перед нами. Вопрос уже не только в том, как урегулировать споры между двумя соседями. Новый вопрос звучит иначе: как нам решать общие региональные вызовы, затрагивающие пять, а теперь всё чаще и шесть стран, каждая из которых имеет свои интересы и приоритеты?
Это гораздо более сложная задача. Координация подходов к воде, энергетике, торговле, транспорту, климату и внешним партнёрствам требует иного уровня регионального мышления.
В этой связи первый крупный вопрос, который стоит перед нами, заключается в следующем: теперь, когда мир и доверие восстановлены, что Центральная Азия должна построить на этом фундаменте?
Это подводит меня ко второму тезису. Сама региональная конфигурация меняется. На Ташкентском саммите в прошлом году Азербайджан был принят в качестве полноправного участника формата Консультативных встреч. В практическом смысле привычная логика C5 постепенно эволюционирует в конфигурацию C6.
Это не просто символическое расширение. Азербайджан стал незаменимым элементом повестки транспортной взаимосвязанности Центральной Азии. Это естественные ворота региона через Каспийское море к Южному Кавказу, Турции и Европе, а также ключевое звено Срединного коридора. Без Азербайджана западная транспортная стратегия Центральной Азии остаётся неполной.
Но когда в семью входит новый член, семья тоже адаптируется. Многие региональные документы, принятые в последние годы, разрабатывались для пяти государств. Теперь, когда Азербайджан находится внутри регионального формата, возникает закономерный вопрос: следует ли пересмотреть некоторые региональные приоритеты через призму C6?
Не переписывать их с нуля, а при необходимости адаптировать так, чтобы они отражали интересы всех шести участников, особенно в сферах транспорта, торговых коридоров, энергетической связанности, каспийского сотрудничества и внешней координации.
В то же время включение Азербайджана может стать началом более широкого переосмысления самого региона. Мы всё чаще слышим дискуссии о “Большой Центральной Азии” — более широком пространстве, которое теснее связывает Центральную Азию с Южным Кавказом, Афганистаном, а в некоторых видениях и с Монголией. Это пока не непосредственный институциональный проект. Но это показывает, что ментальная карта региона расширяется. На данном этапе, однако, практический фокус очевидно сосредоточен на C6.
И здесь возникает ещё один вопрос: что теперь происходит со всеми форматами C5+1? Остаются ли они C5+1? Становятся ли они C6+1? Или будут эволюционировать в каждом случае отдельно? Пока единого ответа нет. Первый саммит “Центральная Азия — Япония” в Токио и первая министерская встреча “Центральная Азия — Великобритания” в Лондоне сохранили формат C5. Это показывает, что переход не произойдёт автоматически. Он будет зависеть от стран-партнёров, институциональных привычек, бюрократии и политического воображения.
Первый саммит “Республика Корея — Центральная Азия”, запланированный на сентябрь 2026 года, будет особенно интересен для наблюдения, поскольку ожидается, что к нему присоединится Азербайджан. Если это произойдёт, это может стать важным прорывом в эволюции дипломатии от C5+1 к C6+1.
Кроме того, в региональной повестке всё активнее проявляются и другие новые участники. Афганистан — очевидный пример. Строительство канала Кош-Тепа на Амударье делает вопрос общих водных ресурсов ещё более актуальным. Уже невозможно обсуждать региональное управление водными ресурсами без более системного вовлечения Афганистана. В апреле 2026 года в Кабуле состоялся первый Консультативный диалог “Афганистан — Центральная Азия”, что стало сигналом стремления Кабула более системно взаимодействовать с регионом по вопросам торговли, транзита, безопасности и климатических вызовов.
Сегодня перед нашим регионом стоит ещё один важный вопрос: насколько далеко должна зайти институционализация регионального сотрудничества в Центральной Азии? Мы уже видим движение в этом направлении. В 2023 году Душанбинский саммит учредил Совет национальных координаторов. В 2025 году Ташкентский саммит продвинул обсуждение “Сообщества Центральной Азии”, ротационного Секретариата, специальных представителей президентов и Совета старейшин.
Эти предложения показывают, что Центральная Азия постепенно переходит от неформального диалога лидеров к более структурированному региональному механизму. Консультативные встречи уже не являются просто ежегодными саммитами. Они начинают формировать постоянные инструменты координации, механизмы последующего сопровождения решений и идеи для более чёткой институциональной рамки. Главная задача заключается в том, чтобы выстроить эту структуру, не утратив уважения к суверенитету, которое до сих пор обеспечивало успешность данного формата.
Центральной Азии не нужно копировать чужие модели. Ей нужна модель, соответствующая центральноазиатским реалиям. Однако один принцип должен оставаться ясным: институционализация никогда не должна быть навязанной. Узбекистан готов идти настолько далеко, насколько к этому готовы наши региональные партнёры. Если сотрудничество будет форсироваться, оно может повредить доверию, которое выстраивалось годами. Если же оно будет развиваться органично, оно сможет стать прочным и долговечным.
Позвольте теперь перейти к моему заключительному тезису. Вся эта трансформация происходит в быстро меняющейся международной среде. Мир вокруг Центральной Азии становится всё более фрагментированным, более конкурентным и менее предсказуемым. Нестабильность в Восточной Европе повлияла на северные маршруты. Кризисы, связанные с Афганистаном, Пакистаном, Ираном и Персидским заливом, создали неопределённость вокруг южного доступа к мировым рынкам. В то же время конкуренция за энергоресурсы, критически важные минералы, продовольственную безопасность, транспортные коридоры и технологические цепочки поставок привлекла новое внимание к нашему региону.
Именно поэтому для государств Центральной Азии многовекторная дипломатия является абсолютной необходимостью. В 1990-е и начале 2000-х годов она во многом была стратегией государственного строительства: поддерживать отношения с Россией, развивать связи с Китаем, взаимодействовать с Западом и входить в международные институты.
Сегодня, однако, многовекторность становится более зрелой. Она уже не сводится только к балансированию между внешними силами. Речь идёт об использовании партнёрств для поддержки модернизации, экономической диверсификации, связанности, реформ и долгосрочной устойчивости.
Но это не следует воспринимать как шаг против какого-либо партнёра. Диверсификация Центральной Азии — это не игра с нулевой суммой. Регион, имеющий больше маршрутов, больше рынков и больше дипломатических платформ, может быть более стабильным и предсказуемым партнёром для всех.
Для самой Центральной Азии диверсификация означает снижение зависимости от какого-либо одного коридора или рынка, привлечение инвестиций из разных направлений и формирование достаточного внутреннего потенциала для ведения переговоров с позиции уверенности.
Именно здесь связанность приобретает центральное значение. Для стран, не имеющих выхода к морю, суверенитет имеет и логистическое измерение. Страна, обладающая несколькими надёжными транспортными маршрутами, портами и рынками, имеет гораздо больше пространства для манёвра, чем страна, зависящая от узкого набора коридоров.
С учётом последних событий на Ближнем Востоке считаю важным отметить, что Иран является значимой частью карты региональной связанности. По имеющимся данным, в 2025 году объём двусторонних и транзитных железнодорожных перевозок между Узбекистаном и Ираном достиг 1,2 млн тонн, увеличившись на 33,7 процента по сравнению с предыдущим годом. Иран предлагает один из кратчайших маршрутов к Персидскому заливу и Индийскому океану. В то же время нестабильность вокруг Ирана, Персидского залива и Ормузского пролива показывает, почему одного южного маршрута недостаточно.
Иран также является важным источником импорта для многих стран Центральной Азии, включая продовольственные товары и сельскохозяйственную продукцию. Это делает иранское направление значимым не только для транспортной связанности, но и для продовольственной безопасности, ценовой стабильности и устойчивости региональных цепочек поставок. Таким образом, ситуация вокруг Ирана может быстро сказаться на стоимости топлива, продовольствия и транспорта по всей Центральной Азии. Поэтому урок заключается не в том, чтобы избегать Ирана, а в том, чтобы сохранять несколько надёжных выходов к мировым рынкам.
Более широкий стратегический вывод прост: с нашей точки зрения, связанность должна быть диверсифицирована во всех направлениях — на запад через Каспий и Южный Кавказ, на юг через Афганистан и Пакистан, на юго-запад через Иран и Персидский залив, на восток через Китай и на север через Казахстан и существующие евразийские маршруты. Это не конкурирующие варианты. Это взаимодополняющие возможности.
Подводя итог, Центральная Азия вступает в новый этап развития. Наша задача заключается не в том, чтобы выбирать между партнёрами, а в том, чтобы углублять региональную координацию, диверсифицировать связи и превращать выстроенное доверие в долгосрочную коллективную силу. И именно в этом, по сути, заключается суть новой региональной парадигмы.
